БЛОГИ
  • Только хорошие новости: ночь с детьми в лодке, спасение углозуба и новые рейсы

    Бывают такие дни, когда сваливаются все бытовые напасти. То стиральная машинка выходит из строя, то на даче падает забор, то рвутся любимые джинсы, то грибной жульен получается невкусным. Это, конечно, такие мелочи, но когда они происходят почти одновременно, то немало выводят из равновесия или просто расстраивают. И вот ходишь и думаешь: придется теперь всю зарплату выложить на починку и покупку нового. Но проходит час, другой, к тебе подбегает, потом запрыгивает на руки любимый ребенок, и понимаешь, что все это пустое. А настоящее – оно вот здесь, сейчас – в воспоминаниях о вчерашней встрече с подругой, в игривом смехе малыша и в теплом ягодном чае, налитом мамой. И ты отпускаешь ситуацию. А чтобы закрепить результат, отпрашиваешься с работы и отправляешься на природу, скажем, в Тункинскую долину, которая уж точно за пару дней должна вернуть состояние равновесия. А с вами бывает такое? Как справляетесь? Пока думаете, расскажем хорошие новости из нашего города.

Что нам не нравится в начальстве

Автор: Сергей Шелин, rosbalt.ru   
05.02.2018 10:51

Народ меньше прежнего озабочен коррупцией правителей. Куда сильнее страх перед равнодушием госмашины, готовой под любым предлогом раздавить кого угодно.

Восемь лет строгого режима, полученные кировским экс-губернатором Никитой Белых, вовсе не стали народным антикоррупционным праздником. Никаких ликующих толп ни в Москве, ни в Кирове. Представления о том, будто простые люди спят и видят, как начальствующих лиц начнут сажать за коррупцию, перестали срабатывать.

Суд над не признавшим вину Белых вообще не стал большим общественным событием. В отличие от весьма на него похожего процесса экс-министра Алексея Улюкаева, огласка всех стадий которого была куда более подробной, благодаря чему общественная его оценка стала удобной для замера.

И вот что обнаружил «Левада-центр».

Во-первых, 57% опрошенных сообщили, что знают о процессе Улюкаева если не детально, так хотя бы в общих чертах. То есть большинство в курсе.

Во-вторых, среди этих осведомленных 38% полагают, что на суд «оказывалось давление властными органами в пользу обвинительного приговора». Только 27% респондентов не верят в это «давление», а весьма большая группа опрошенных (35%) просто отказалась отвечать. Замечу, что если бы народ в массе своей считал Белых взяточником, то при наших домашних представлениях о правозаконности, давление властей в пользу обвинительного приговора не должно было бы осуждаться.

Но эта гипотеза опровергается раскладом ответов на следующий вопрос — о том, действительно ли Улюкаев вымогал взятку, или стал лишь объектом некоей начальственной игры, «жертвой борьбы интересов властных группировок». Оказалось, что вымогателем взятки его считают меньше половины (41%) следивших за процессом. В то, что его «подставили», верят 21% респондентов, а 38% опрошенных от определенного выбора уклонились.

Иными словами, окажись эта репрезентативная выборка присяжными заседателями, то Улюкаев был бы оправдан, поскольку большинство из них либо вообще не считает его виновным в вымогательстве взятки у Сечина, либо имеет неодолимые сомнения насчет того, вымогал он ее или нет. Если бы процесс Белых рекламировался с такой же энергией и освещался бы так же подробно, то расклад народных оценок был бы, подозреваю, примерно таким же.

Подобное восприятие начальственной битвы с коррупционерами является сегодня не просто типичным. Оно распространилось на гораздо более широкий круг государственных акций, чем примерные наказания попавших под колесо губернаторов, режиссеров, генералов и прочих высокопоставленных лиц.

Общенациональными скандалами могут сегодня стать и процессы людей неначальственного круга: краеведа Юрия Дмитриева — мнимого педофила, или, например, врача Елены Мисюриной, обвиненной в смерти пациента через несколько дней после пройденной у нее процедуры.

Все эти дела объединяет общность схемы. Органы, называющие себя компетентными, сами, по каким-то таинственным соображениям, заранее и бесповоротно провозглашают человека виновным; сами его вину доказывают, чаще всего расставляя ему специально заготовленную ловушку; сами фильтруют свидетелей, вещдоки и экспертов; и, наконец, сами подсказывают приговор, который затем за редчайшими исключениями оказывается почти неотличимым от официального судебного.

И в этом смысле история сановника Улюкаева и рядового медика Мисюриной шли по одной траектории. Но не до конца. Собратья-министры даже не пискнули в защиту коллеги. А вот медики, включая и многих номенклатурных, громко заговорили о том же, о чем могли бы сказать и министры — о противоречивости и некондиционности экспертиз, сомнительности свидетельских показаний, неполноте доказанности вины и т. п.

Вот как видит мисюринское дело Глеб Кузнецов, известный политический консультант, которого не заподозришь в оппозиционности: «Вся эта вакханалия произошла только по одной причине. Преступления врачей выделили в отдельную графу отчетности и заставили региональные СК отчитываться в их изобличении… Расследование преступлений врачей на рабочем месте сегодня есть один из критериев профессионализма офицера СК. При этом возможности и механизма получить качественную экспертизу у офицера СК нет, а собственных знаний а) не хватает б) не обязано хватать. Врач же выступает „легкой мишенью“. Потому что средний врач рационален и верит в государство и его институты. „Лох“ в терминологии сотрудников и их обычного контингента… В деле Мисюриной произошел драматический перелом — впервые региональные администраторы здравоохранения выступили на стороне врача, а не репрессивной системы. Это действительно драматический и действительно перелом…»

Следующая фаза этого дела не менее, а может и более поучительна. Прокуратура просит сейчас отменить судебное решение, ссылаясь на нарушения, допущенные в ходе следствия. А Следственный комитет в ответ на это начинает публичную дискуссию со смежным ведомством, уличая прокуратуру в некомпетентности. Если широкой публике нужны еще какие-то доказательства вышеупомянутой «борьбы интересов властных группировок» в охранительной сфере, притом борьбы, ведущейся абсолютно беззастенчиво и открыто, то вот они.

А теперь вернемся к началу этого материала. Так чего же нынче сильнее опасается российский человек, будь он рядовым или номенклатурным — коррупции отдельно взятого бюрократа или шестерен казенной машины, которые перемелют любого, стоит ему в них попасть? Причем доказывать невиновность, будь она спорной или совершенно очевидной — дело в любом случае безнадежное, ведь приговоры вынесены заранее, и обратный ход у машины не предусмотрен. Разве что широкая общественность перестанет быть оцепенелым зрителем, как это чуть не впервые случилось в мисюринском деле. Протесты отдельных групп машина привыкла не замечать. Возмущение целого профессионального сообщества — явление необычное и, хочется верить, более действенное.

Так или иначе, гигантская дистанция между начальственной машиной и массой управляемых становится куда более очевидной народной бедой, чем подкупность конкретных колесиков и винтиков этой машины.

Кому легче, если государственный магнат ведет миллиардерский образ жизни совершенно легально, с соблюдением всех формальных процедур, придуманных им самим и людьми его круга? Разве скандал с роликом о быте нашего премьера, который необратимо превратил его в токсичный политический актив (см. еженедельные рейтинги фонда «Общественное мнение»), поднялся именно на подозрениях в коррупции (в точности как раз и не доказанных), а не на потрясающих купаниях в роскоши, будь они даже и вполне официально оформлены?

Жизнь чиновника рангом пониже может быть обставлена и поскромнее, но стена, отгораживающая его от управляемых, тоньше не становится.

Возвратимся на десяток лет назад, когда эти порядки только еще складывались. И тут нам снова пригодится Дмитрий Медведев, в ту пору зицпрезидент. Не знаю, кто для него тогда сочинял рецепты «борьбы с коррупцией», но сегодня эти давнишние, сказанные в 2008 году слова, звучат прямо пророчески: «Для чиновников будут введены специальные административные регламенты, расписывающие работу столоначальника до запятой. У бюрократа не должно быть, условно говоря, свободы полета, вроде хочу — поставлю подпись, хочу — нет… Вообще общение гражданина с бюрократом должно сводиться к минимуму, а лучше — заочно. Например, послал письмом заявку, в ответ получил нужную справку…»

То есть гражданин и чиновник не должны встречаться, а то ведь гражданин, того и гляди, подкупит чиновника. Но в переводе на наши реалии это означает, что чиновник будет решать судьбу гражданина, ничего о нем не зная, ничем перед ним не отвечая, не обращая внимания ни на какие его аргументы и страшась только собственного начальства, расписывающего его бумагооборот «до запятой», а также бесчисленных контролеров, круглосуточно эти запятые пересчитывающих.

Вот какой мир они давно уже пытаются для нас создать и во многом преуспели. Человек живет под постоянной угрозой оказаться в шестернях не одних только охранительных, но и любых других бюрократических ведомств, грызущихся друг с другом, однако одинаково равнодушных к «внешним» людям или даже к собственным вчерашним собратьям, выпавшим из обоймы.

И там, и там попытки гражданина в любых спорных ситуациях высказать доводы в свою пользу или в защиту игнорируются как покушение на систему. Поговорите с людьми, которым пришлось по сколько-нибудь серьезным поводам общаться с казенными структурами через онлайновые «личные кабинеты», обслуживаемые то ли роботами, то ли людьми, ведущими себя как роботы.

Вот вам и ответ на вопрос, почему народная злость по поводу начальственной коррупции слабеет, а почтения к начальственному сословию становится все меньше.

По инф. Телеинформа

 
БайкалИНФОРМ - Объявления в Иркутске