«Город это сгусток различий» — припечатал когда-то «город и городское» немецкий социолог Георг Зиммель. Лучше не скажешь. Чем больше различий и чем больше между этими различиями терпимости, в том числе и в виде элементарного безразличия — тем больше «городского» в городе. Городские сумасшедшие, публичные чудики, демонстративные фрики, их количество, уровень безопасности их существования и самопроявления это точный показатель городской продвинутости города.

Можно попробовать вспомнить всех, кого доводилось видеть в городе И.

1970-е. Ново-Ленино. Частенько нетрезвый мужчина в годах с лицом, обезображенным то ли гигантским родимым пятном, то ли болезнью или ожогом. Смотреть на него было целым испытанием. Взрослые просили детей отвернуться.

Сережа Новоленинский – тоже из СССР. В автобусе номер 14 (маршруток «Ново-Ленино – Центральный рынок») Сережа объявлял остановки. Не забывая представиться вполне как заправский радио-диджей: «С вами сегодня Сережа Новоленинский».

В моей памяти тот «мужик с лицом» и Сережа Новоленинский почему-то слепились. Не один ли это человек? Но как теперь разлепить что-то или кого-то в собственной детской памяти?

Гена. Или Генаха. Из второго Иркутска. Всегда в военной форме. В начале 1980-х Гене, я уж не знаю по какой линии, давали путевку в Дом отдыха Олха. Он обожал там следить за порядком. Особое удовольствие доставляло ему гонять детей с танцплощадки – с вечерних танцулек. Помню, как он хватает меня, семилетнего, играющего в пятнашки между танцующих и тащит к выходу. А танцплощадка та с настоящим ансамблем. Мой старший брат пытается спасти меня от Гены. «Маэстро разрешил!» — блефует он, указывая на главного музыканта с гитарой. Гена отступается. Ибо уважает начальство. Руководство Дома отдыха как-то выдало ему красную повязку на руку. С невероятно гордым видом Гена вышагивал с этой повязкой, выпячивая чуть вперед руку, по подконтрольной территории. Гена – этот ходячий анекдот из моего детства – дожил до моей зрелости. Когда я встречал его, уже поседевшего, с пачками газет, как всегда в военной форме, мне становилось немного не по себе. Казалось, что из-за него выгляну я сам – только я-ребенок. «Как дела, Гена? Не женился еще?» — спрашивали его. Это был такой ритуал у знавших его. Гена останавливался и серьезно объяснял, что «женитьба это дело серьезное», а значит не время еще.

Конец 1980-х. Улица Мухина. Дедок, регулирующий движение автомобилей — зонтиком. Водители думали, что он просто переходит улицу, притормаживали, а он, меж тем, занимался важным делом – регулировал. Указывал – проезжайте, мол. Зонтиком. Дедок дождя.

Они ушли. Убыли. И вместе с ними на «пару чуточек», как сказал бы один знакомый талантливый ребенок, убыл город.

Еще подтянутый мужчина, бурят, показывающий приемы кун-фу на остановке Ленина, прямо на трамвайных путях. Почтительно, словно благородных дам пропускающий трамваи.

Еще очень странная женщина, торговавшая на улице Красного Восстания какими-то носками-чулками, разложенными на картонных коробках. Ни разу не видел, чтобы кто-то что-то у нее купил. И ни разу не слышал, чтобы она произнесла хоть слово. Зато много слов произносила другая женщина, по виду ее сестра, постоянно отчитывавшая за что-то эту странную торговку. Которая, кстати, оказывалась со своим торговым скарбом на остановке Дворец Спорта часов в пять утра. Даже в осенние холода. И словно «досыпала» там перед дневной работой, укутавшись в какие-то марсианские одеяния и уткнувшись в свою сумку-тележку.

Она сидела на этой остановке (под моими окнами) еще весной. Уже середина лета, а ее нет. Нет ни на остановке, ни на улице Красного Восстания. Неужели и она убыла, а город убыл с ней еще на «чуточку»?

Надеюсь, что с кунфуистом, который вежлив к трамваям, все в порядке? И теперь на него возложены честь и долг сохранения фриковой гордости города Иркутска. Долг оставаться тем, без кого городу городом не быть.