Ночной паровоз
Не берусь утверждать, что Иркутск — такой уж уникальный город, но с тем, что Иркутск — город со своими странностями, думаю, согласятся многие. Так уж сложилось, что здешние жители — люди с амбициями: не дают им покоя претензии на роль жителей столицы Восточной Сибири. Пусть не всей Сибири, но хоть Восточной… А в самом городе поразительно уживаются модерн и архаика, эстетство и пошлость, и ещё много, много всего…
Скажите пожалуйста, господа, в каком ещё городе необъятной родины моей жители совершенно спокойно отнесутся к прозвучавшей в вечернем выпуске новостей информации о том, что минувшей ночью на одной из центральных улиц города автомобиль марки «Мерседес» столкнулся с паровозом, и водитель при этом не пострадал?… Я не знаю, как встретили тогда это сообщение всевозможные иногородние командировочные, коротавшие вечер в холле отеля за телевизором, но для иркутян в нём не было ничего особенного: с паровозом столкнулся?… это, наверное, где-то на Сурикова, или на Польских Повстанцев… ну, или за зданием обладминистрации… ничего особенного, бывает…
Паровоз бегал по городу, едва ли, ни каждую ночь — стучал колёсами, гремел буферами. Тётушка моя этот паровоз ненавидела: мешал спать. Вместе с нею этот паровоз ненавидели все остальные жильцы домов по Волочаевскому переулку, и жильцы домов по улице Польских Повстанцев его тоже ненавидели, и по улице Сурикова, и по улице Гаврилова… Ну, может быть, не то, что ненавидели — скорее, относились к нему, как к неизбежному, но — злу. Злу, Которое Мешает Спать. А потом наступили девяностые годы, и Иркутский Завод Тяжёлого Машиностроения стал потихонечку загибаться: сократилось число заказов, работягам стали задерживать зарплату, а потом и вовсе стали выдавать её внутризаводскими чеками. Соответственно, и паровоз, возивший на завод сырьё и вывозивший с него на железнодорожную станцию «Иркутск-Сортировочный» готовую продукцию, стал шустрить по ночному городу гораздо реже. Потом он и вовсе исчез: знающие люди рассказывали, что продали заводской паровоз в Китай, и что там он по прежнему шустрит по каким-то внутрикитайским железным дорогам. Так это, или не так — не знаю, но тётушка моя однажды призналась мне, что… да, как это ни удивительно, но тётушка призналась мне, что его, паровоза, ей не хватает:
— Знаешь, раньше просыпалась ночью, где-то в половине третьего, — рассказывала она мне, — и ждала его. Лежала, и думала: ну скорее бы этот гад уже проехал — а то, спать хочется! А он, как на зло, задерживался, не шёл… Потом, чувствую — только-только задремала, и — на тебе! пошёл! Гремит железяками, грохочет… Потом вдруг встанет — он, почему-то, всегда возле нашего угла останавливался — и стоит… Пар выпустит — и стоит, ждёт чего-то… Ну, и я тоже жду, когда он дальше пойдёт, не сплю… Потом опять засыпать только-только начинаю — и тут этот гад ка-ак свистнет!!! — и опять грохочет своим железом! Сна — как ни бывало: я на кухню иду, валерианки себе наливаю… лежу потом, ворочаюсь, уснуть не могу… Правда, так только первое время было — год или два, когда мы только в эту квартиру переехали — а потом уже как-то и привыкла: проснусь ночью, дождусь паровоза, пока он стоит, мы даже успевали чайник вскипятить, а как тронется от нашего угла — мы и засыпали сразу же… А потом, когда он перестал ходить, я долго ещё ночами просыпалась, ждала: вот сейчас паровоз проедет — и я засну… А он всё не едет, и не едет… Грустно как-то без него, одиноко… Как будто, старый, больной родственник, который последние годы жизни раздражал своей немощью, вдруг умер — и стало пусто…
Я и сам помню этот паровоз: в 1984 году тётушка с дядей уехали по осени в отпуск — куда-то в Сочи или в Ялту — и попросили мою маму присматривать за квартирой. А поскольку в пустой квартире оставалась тётушкина болонка Чапа, пришлось не просто «присматривать», но и фактически переселиться в тёткину квартиру: избалованную болонку нужно было и кормить, и выгуливать, а переезжать к нам Чапа наотрез отказалась. В первую же ночь, проведённую в тётушкиной квартире мы с мамой были изрядно напуганы: мы проснулись от дикого грохота, и никак не могли понять, что случилось: то ли кто-то разом разбил все оконные стёкла в доме, то ли на улице произошла какая-то авария… А дикий, страшный железный грохот, тем временем, повторился вновь: так ведь, мало того, что загрохотало железо — ещё ведь раздался этот ужасный железнодорожный гудок!
— ПАРОВОЗ! — не сговариваясь, произнесли мы с мамой синхронно, — Вот ведь… И как они тут живут?!… Сестра говорила мне, что у них тут, словно на железнодорожной станции, но одно дело — «сестра говорила», и совсем другое — когда ЭТО тебя будит!… Ладно, сынок, — мама, похоже, немного успокоилась, — что делать будем? Поставим чайник, или пойдём спать?… И, кстати, где Чапа?…
Чапа в ту ночь, как впрочем, и во все следующие ночи, спала на диване рядом со мной. Вообще, я уже давно заметил, что стоит какой-нибудь собаке оказаться со мною под одной крышей, как в первую же ночь она, эта самая собака, забирается в мою постель, сворачивается в ногах, и всю ночь охраняет меня. Неужели, в глазах собачьего племени я представляю такую великую ценность, что они никак не могут пустить это дело на самотёк, и хоть на одну ночь оставить меня без своего попечительства?…
-…и, кстати, где Чапа? — спросила мама. Я заглянул в комнату, в которой спал, и из которой выскочил в коридор, как только раздался этот ужасный паровозный грохот. Чапа спала на диване в той же позе, в которой я видел её, когда выключал свет и отходил ко сну. Похоже, капризная тёткина болонка раньше всех остальных свыклась с паровозом, и раньше всех остальных перестала обращать на него внимание.
Однако, нам с матушкой было далеко до такого Чапиного пофигизма и безразличия к тяжёлой паровой технике, и уже утром следующего дня тёткина собачонка была насильно упакована в большую спортивную сумку, и перевезена в нашу квартиру. А тётушкина квартира была поставлена на сигнализацию и покинута на всё время пребывания её хозяев на Черноморском побережьи. Это было, с нашей стороны, той ещё подлянкой близким родственникам: когда ничего не подозревающие, усталые и довольные тётушка и дядя ночным рейсом прилетели из Сочи в Иркутск, добрались на таксомоторе домой, открыли квартиру и вошли в неё… впрочем, опустим занавес над этой грустной сценой: в конце концов, мы же о паровозе говорим.
…Мой нынешний сосед Юрка, старый и страшный, как обитатель преисподней (ибо, всю жизнь регулярно злоупотребляет крепким алкоголем в небольших количествах), рассказывает мне:
— Это вам повезло, что вы только сейчас в наш дом переехали — а раньше здесь знаешь, что было? — он смотрит на меня с таким видом, как будто собирается сообщить какую-то страшную тайну, а потом хитро подмигивает, и сообщает: — ты не поверишь, но раньше по нашей улице паровоз ходил! Представляешь? Настоящий паровоз! Он гремел буферами, лязгал железом, дудел, свистел, п*здел! Это же ужас был! Однажды — ка-ак свистнет! У меня лошадь испугалась, сорвалась с привязи, выскочила на улицу — я потом за нею пол-ночи по всему центру носился!…
— Погоди, — прерываю я Юру, — про паровоз я знаю: паровоз — это «матаня» с Куйбышевского завода… а вот про лошадь я, что-то, не понял: какая ещё лошадь?
— Дак я же извозчиком работал, в Горкомунхозе, при домоуправлении! — сосед смотрит на меня с удивлением, — ты чё, разве не знал? Раньше же при каждом домоуправлении была закреплена лошадь с телегой — ну, там, если где ремонт делают, то туда на телеге возили всякие трубы, батареи, раковины, унитазы, ванны… А когда там какое Седьмое ноября какое, или Первое мая, то флаги на телегу загружали, и бригада всю ночь их ездила развешивала…
— Ах, вот в чём дело, — говорю я, — помню я эту телегу, от домоуправления. Мы даже на ней катались, когда я маленький был. У нас дом на капремонт поставили, и на этой телеге всё время привозили именно то, о чём ты говоришь — трубы всякие, батареи… А мы эту лошадь хлебом кормили, и нас ещё кучер на телеге вокруг двора катал…
— Так это я, наверное, и был! — радуется мой сосед, — ты в котором дворе-то тогда жил? На Пионерском? А в котором году у вас ремонт был, говоришь?… в восемьдесят втором?… Ага, ага, помню: ребятишки лошадке хлеб приносили — я им ещё всегда говорил, чтобы клали на ладошку и давали, а не с кулака — а то, нечаянно кусить может… Дык, её, лошадку, ребятишки в каждом дворе и кормили, и я их на телеге катал… и тебя, значит, катал… Так что, — Юра снова хитро подмигивает, — с тебя за катание — «маленькая»…
— Погоди, будет тебе «маленькая» — я уже прекрасно знаю, что все эти разговоры о «ранешней жизни» старенький и похожий на чёртика сосед Юрка затевает со мной исключительно ради того, чтобы сшибить с меня на чекушечку. А он, в свою очередь, знает, что я люблю не только все эти истории о «ранешней жизни», но и всякие её, «ранешней жизни», осколки — и, время от времени, притаскивает мне то патефон, то стопку патефонных пластинок, то керосиновую лампу или примус, то ещё что — и мы оба довольны. И я говорю ему:
— Погоди, бкдет тебе «маленькая» — но ты сначала расскажи, что там вышло у твоей лошади с паровозом?
— Да чё вышло? — Юрка смеётся, — я раньше, как надрызгаюсь на работе, так и усну прямо на телеге — а лошадь меня сама везёт. Она дорогу-то знала, и везла меня прямо домой. Раньше-то она меня в конюшню отвозила — а мене потом с конюшни, с Конского острова, пьяну по всему центру домой иттить неохота — вот я её и приучил, чтобы, значит, домой меня везла… На конюшне-то ей могут и сена с вечеру не положить — а дома у меня всегда жена для лошади мешок хлеба держала… она ж у меня на хлебозаводе работала, жена-то…
— Так вот, значит, — продолжает мой сосед, — приехали мы, значит, домой — я и лошадь. Я, конечно, в матину, ничо не помню, но чувствую: раз лошадь встала, значит, мы дома. Просыпаюсь, распрягаю её, а сам иду спать. А жена её, значит, хлебом кормит, лошадь-то… Ну, а дальше чо? — ночь, лошадь во дворе стоит, она смирная была, никуда не уходила… И тут — этот паровоз, мать его ити! Он тут, перед своротом на Бытовую улицу, всегда останавливался — ну, и опять встал. Я его, конечно, сквозь сон слышу, но не просыпаюсь: ну, паровоз — и паровоз, и чо? просыпаться из-за него, чего-ли? И тут он, гад, ка-ак свистанёт! Никогда раньше не свистел, а тут вдруг решил, значит, голос подать! Я аж проснулся, и тут же слышу — «И-и-и-и-и!!!!» — то лошадь моя заржала! И тут — Юрка начинает махать руками, изображая, как скачет лошадь, — тырдын-тырдын! тырдын-тырдын! — поскакала куда-то по улице!… Хорошо, хоть, штаны и сапоги надеть успел, бегу за ей по звуку! А в голове с похмела — тоже: тырдын-тырдын! тырдын-тырдын!… Ускакала лошадка, значит, в сторону моста — а я за ней! Там, под мостом, раньше-то бараки были, люди там нехорошие жили, лихие: могли мою лошадь прирезать, да и съесть — поэтому, мне страшно, за лошадь-то… Ночь кругом, думаю: мало ли, чо?… Вижу: вона она, моя лошадь, остановилась… Я к ней: не бойся, говорю, милая, сейчас домой пойдём!… А паровоз этот, зар-раза! — Юрка зло сплёвывает, но через секунду уже смеётся, — паровоз-то, тем временем, как раз по мосту уже шёл, на мост, значит, въехал… И — опять ка-ак заорёт!… Лошадь — снова: тырдын-тырдын! тырдын-тырдын! — и ускакала по набережной! А я — за ней!… Только возле шпиля её поймал, успокоил, да домой повёл… Вот так оно и было…
Юрка достал папиросу, прикурил, затянулся, и, выпустив облако сизого, вонючего дыма, продолжил:
— Дык я ведь потом подкараулил этот паровоз, через две, или через три ночи — он же, говорю, всегда возле нашего дома, перед своротом останавливался. Влез в кабину, и машинисту говорю: ты чо, говорю, падла такая, дудишь в свой гудок?! Лошадь мне напугал — я из-за тебя пол-ночи по городу бегал!… А он мне говорит: так и так, мол, извини, это не я был — я, дескать, то ли на больничном, то ли в отпуске был, а вместо меня тут какой-то другой был, молодой… Я-то, говорит, всегда гудка даю, только когда у водовозной станции останавливаюсь (на этих словах я невольно вспомнил свою тётку, которая жила, в аккурат, возле той самой водокачки, из которой в котёл паровоза заливалась вода — Р. Д.) — да когда на мост захожу, гудок даю… да когда с моста на товарную ветку поворачиваю: мол, там гудки давать по инструкции положено… А этот, который меня подменял, он — дурак молодой, вот и гудел… Так, значит, мне машинист говорит… Я ж его, машиниста-то этого, знал, и многие его тут знали: у нас же бабы-то наши на хлебозаводе работали, и он их с ночной смены всегда на паровозе-то подвозил. Они ему — хлеба свежего, а он их, значит, до нашего угла везёт…
— Хм, — усмехаюсь я, — здесь до хлебозавода идти-то — всего ничего: пройти сквер за Серым Домом, да по Сурикова метров пятьсот — и ты уже дома. А ваши бабы, значит, с комфортом домой ездили, на паровозе?… — я смеюсь, конечно же, но сосед Юрка серьёзен:
— Да не понимаешь ты ничо, — он даже, кажется, слегка обижен моим замечанием, — ничо не понимаешь… Во-первых, раньше-то помнишь, какие зимы-то были?… ещё в восьмидесяты годы мороз был — то минус тридцать шесть, то минус сорок два! По такому морозу и сто метров идти не хочется!… И потом, ты-то не помнишь — а у нас тут ранше ведь при ТЭЦ-1 клуб был, там речпортовские, да с чаеразвески, да с самой ТЭЦ, да с дрожжефабрики, да ещё всякие… Место — то ещё было: то подерутся после клуба, а то и ограбят кого, или вовсе прирежут… Считай — самый центр города, а место здесь тогда было глухое и дикое, одно слово — Потеряиха! Вот бабы и договаривались, чтобы их машинист на паровозе подвёз — по тёмной-то улице боялись идти — а мы уже знаем, когда он пойдёт, слышим, как он гремит — идём и встречаем их… Вот так-то в ранешнее время здеся было! — Юрка снова подмигивает мне, — ну, чо? «Маленькую»-то поставишь?…
У Юры историй много. Составлять ему компанию и присаживаться с ним за стол мне, как-то, не по чину — но я всегда покупаю ему «маленькую», или выдаю ему денег, чтобы он сам себе купил чекушку — и слушаю, запоминаю его рассказы о «ранешней жизни» на Потеряихе. Рано или поздно, но этот глухой райончик в самом центре старого Иркутска снесут, жильцов расселят — и они, разъезжаясь в разные концы города, увезут с собой не только весь свой скарб, но и свои воспоминания, легенды и были Потеряихи. Поэтому, нужно успевать — иначе, потом этот городской фольклор исчезнет, и исчезнет навсегда.
Но больше в тот летний вечер у Юры историй, связанных со стареньким заводским паровозом, не было — поэтому, перевернём страницу: я вам о своей собственной встрече с этим реликтом расскажу.
Мы повстречались глубокой ночью. Тёмной августовской ночью, когда на улицах уже погасили фонари, а мы с моей первой женой шлялись по тёмному ночному городу под тёплым летним дождём. В те годы мы были совсем молоды, и любопытны, как полугодовалые щенки — вот и несло нас на поиск приключений, несло по ночным закоулкам родного города, несло в такие места, о которых и родители-то наши ничего не знали, хоть и прожили рядом с этими местами всю свою жизнь. Старый Центр хранил, и до сих пор ещё хранит множество тайн: мы изучили здесь все закоулки, чердаки и крыши, мы очень гордились тем, что на спор можем пройти проходными дворами от самой набережной до Еврейской улицы (той, которая сейчас носит имя террориста Ивана Бабушкина) — пройти параллельно Большому Проспекту (то есть, Карлы-Марлы), и не разу не выйти при этом на улицу, вдоль которой идём.
И вот, нас занесло на Потеряиху. Мы шли через небольшой, заросший травой пустырь, ограниченный с трёх сторон ветхими досчатыми заборами, а с четвёртой — кирпичной стеной какого-то амбара. Жена спросила:
— Ты знаешь, куда нас занесло? Это же, кажется, Деляна Хозяина!…
— Какого ещё хозяина? — спрашиваю я, — и что за деляна?
— Хозяин — это такой интересный чувак… — говорит Светка, — музыкант, фарцовщик… ты должен был о нём слышать — он несколько лет назад в Питер перебрался… Он где-то здесь неподалёку жил, а на этом пустыре он коноплю выращивал — для себя и для друзей: те, кто знал об этом, приходили и рвали…
— Ничего себе, познания у тебя! — говорю ей, — никогда не думал, что ты такими вопросами интересуешься…
— Да это не я интересуюсь, — она, похоже, немного смутилась, — это Мама Галя как-то рассказала…
— Ну, если Мама Галя, — говорю, — то это многое объясняет… Пошли дальше.
«Мамой Галей» в те годы называли некую Галю Зайцеву — хипушку и законченную наркоманку, несколько лет тусовавшуюся в Иркутске: знаменита она была ещё и тем, что идейный панк Одинокий несколько раз вылавливал Маму Галю на набережной, насильственно подстригал ей волосы, срезал фенечки — а она, похоже, получала от этого мазохистический кайф… Потом Мама Галя вернулась в родной Новосибирск, где, по слухам, резко завязала хиповать и соскочила с наркоты, и даже устроилась на какую-то не последнюю должность в какой-то ни то концерн, ни то банк. Последнее, что мне известно о ней — это то, что в конце девяностых она эмигрировала в Израиль, где и умерла несколько лет назад. От наркоты. Что ещё раз подтверждает тезис о том, что бывших наркоманов не бывает. Жалко её…
Тем временем, мы миновали таинственную делянузагадочного Хозяина, и вышли на улицу Сурикова.
— А давай свернём направо, дойдём до собора, поднимемся на колокольню, и там покурим, — говорит мне Светка, — а то, курить уже хочется, а под дождём сигареты намокнут…
— Пошли, — говорю, — посидим хоть на колокольне…
Богоявленский собор в те годы ещё не был передан епархии, в нём размещался филиал Художественного музея. А на его колокольню можно было проникнуть без труда: просто, подняться по открытой лестнице, опоясывающей колокольню с юга, на уровне второго этажа выйти на крышу, завернуть за угол этой самой колокольни, и — вот он, узкий проход на лестницу! Лестница — крутая и тоже узкая, кирпичные ступени — разной высоты, и все истёрты за триста лет подошвами сапог звонарей, поэтому подниматься нужно осторожно — иначе, и шею свернуть недолго. Но зато, поднявшись на соборную колокольню, можно любоваться панорамой Ангары, можно даже разглядеть зарево над соседним Ангарском: там местный химкомбинат сжигает какие-то ядовитые отходы, и небо подсвечено многочисленными «лисьими хвостами» — факелами на вершинах труб. И вообще, здорово сидеть ночью на колокольне!
И вот, мы идём по улице Сурикова — мы идём не по троттуару, а прямо по проезжей части, по путям узкоколейки: здесь хоть немножко, но светлее, да и луж меньше. К тому же, опасаться автомобилей в четвёртом часу ночи нет никакого смысла: даже если и выскочит на дорогу какой-нибудь полуночный водитель на своём рыдване, мы всегда успеем заметить его издалека и отойти на троттуар; там, на троттуарах, сейчас всё залито водой, сплошные лужи, да и темно из-за деревьев — какой смысл там плутать и мочить ноги? — вот мы и идём по путям узкоколейки, и два параллельных рельса, тускло белеющих в темноте, образуют, как бы, тропинку, по которой мы идём.
— Ты заметил, что становится всё темнее, и темнее? — спрашивает Светка, — вон, уже и рельсов впереди не видно… И даже «вечного огня» не видать — а он отсюда, вообще-то, должен быть виден… Смотри: мрак, как будто бы, сгустился…
Да, действительно, моя спутница права: и рельсов не видать — пропали рельсы где-то, метрах в двадцати от нас — и там, где они пропали, висит самый настоящий сгусток мрака: не видно ни створа улицы, ничего — одна сплошная чернота. Как-то, даже не по себе стало…
И вдруг из этой самой черноты раздался тяжёлый вздох: как будто, какое-то огромное живое существо вздохнуло. Вздох был тяжёлый, протяжный — не понять: может быть, печальный, а может быть, наоборот, удовлетворённый… Мы замерли на месте от ужаса — а вздох повторился, и в следующий момент мы почувствовали, как земля под нами чуть вздрогнула и загудела. А ещё в следующее мгновение послышался какой-то металлический скрежет и лязг…
— Это ПАРОВОЗ!!! — закричал я шёпотом — закричал точно так же, как когда-то, много лет назад в тётушкиной квартире, когда этот паровоз разбудил нас с мамой, — ПАРОВОЗ!!! — и скорее потащил Светку в сторону, с путей.
И в темноте он проплыл перед нами, гремя железом и вздыхая паром — кроме этих звуков не было слышно ничего; силуэт паровоза лишь угадывался в ночной темноте — разглядеть его мы, конечно же, не смогли. Мы, скорее, ощущали, что мимо нас движется нечто большое и тяжёлое, безмолвное и опасное… Ночной трудяга-паровоз тащил за собой вагоны (или это были не вагоны, а вагонетки?) — мы их не видели, но их было много, и весь состав походил — так нам казалось — на огромного чёрного подземного змея или дракона, выползшего на улицы спящего города…
Состав уже ушёл, а мы продолжали стоять — не то напуганные, не то зачарованные — лишь крепче сжимали ладошки друг друга. Ощущение чего-то нереального, таинственного и чудестного не отпускало нас. Наконец, мы вышли из оцепенения: из него нас вывел всё тот же паровоз, который зачем-то дал гудок. Звук его отразился от стен домов, и эхо смолкло где-то в окрестных дворах…
На фото: ПАРОВОЗЪ. Тот самый. Его фотографию обнаружил Андрей Бурлуцкий на сайте < и прислал мне её в своём комментарии в ФБуке — спасибо ему за это! Фотография сделана в апреле 1950 г.
Стартовал активный туристический сезон, когда число путешественников возрастает в разы. И для российских туристов есть хорошая новость. Если у соотечественника-путешественника имеется карта «Мир», то на поездках он может ощутимо сэкономить. Акцию запускает Национальная система платежных карт. Касаться это предложение будет тех, кто решил провести свой отдых в Краснодарском крае. Здесь при оплате проезда на общественном транспорте картой «Мир» будет предоставляться скидка с каждой поездки в восемь рублей.
Жизни без общения с близкими больше всего боятся иркутские воспитатели, бухгалтеры и офис-менеджеры, а о том, что одиночество их не страшит, чаще говорят бармены, дизайнеры и администраторы, сообщает сервис SuperJob.
В Иркутске полицейские задержали девушку-блогера за распространение порнографических материалов.