Рубрика: umadelo

Исследовательница из НИУ ВШЭ Ольга Вилкова выяснила, что женщины-разработчики получают меньше заказов и теряют до 65% дополнительных доходов в год. «Дискриминация в IT-сфере существует, предрассудки живы и „включаются“ сразу — на этапе выбора работника заказчиком», — считает автор исследования.

Исследовательница из НИУ ВШЭ Ольга Вилкова рещила выяснить, есть ли дискриминация в сфере IT-специалистов, которые ищут работу на российских онлайн-биржах труда. В частности, она проверила предположение о том, что на выбор специалиста влияет кроме рейтинговых показателей и отзывов, влияют стереотипы, например, гендерный.

Для этого она собрала данные с крупнейшей русскоязычной фриланс-платформы FL.ru. Сбор информации проводился с помощью программы (парсера). Данные извлекались методом веб-скрейпинга.

«Веб-скрейпинг — практика​ сбора открытых данных с веб-страниц и форм, не предназначенных для этого (то есть в большинстве случаев в обход интерфейсных правил пользования веб-сайтом, API и других ограничений)», — уточняется в исследовании.

В результате были получены социально-демографические данные о фрилансерах в IT, зарегистрированных на FL.ru с 2005 по 2019 год. Например, показатели их активности и результативности на портале (позиция в поисковой выдаче, доля положительных отзывов, количество посещений профиля, общий рейтинг, частота выбора исполнителя заказчиками), а также сведения о выполненных проектах, в том числе о стоимости услуг.

В ходе исследования Вилкова провела двадцать глубинных онлайн-интервью с женщинами-разработчиками, которые используют платформу FL.ru как основную площадку для поиска заказов. Им задавали вопросы о проявлении гендерной дискриминации при общении с клиентами, выполнении работы, а также при ее оплате и оценке. А еще — «о случаях, когда онлайн-­биржи занижали параметры результативности в профиле».

Исследовательница распределила 54 тыс. фрилансеров по 33 специализациям. Основные из них — это веб-разработка (68,1% проанализированных профилей), веб-программирование (32,6%), верстка (15,3%), изготовление сайтов «под ключ» (11,9%).

Оказалось, что женщины работают лишь в 17 специализациях, тогда как мужчины представлены во всех. Чаще всего женщины делают сайты «под ключ», занимаются версткой, разработкой и поддержкой интернет-магазинов, тестированием, а также сайтами и приложениями для Android.

При этом персональные страницы женщин работодатели посещают реже: по общей выборке из 33 специализаций — на 49%, по специализациям, где есть женщины, — на 8%. К тому же женщин на 43% реже, чем мужчин выбирают в качестве исполнителей проекта. Общий рейтинг фрилансера у мужчин на 69% выше по всем специализациям. А по тем из них, где есть женщины, — на 19%.

Средний чек за проекта у мужчин по общей выборке больше на 52% (5112 руб. против 2428 руб. у женщин). По специализациям с фрилансерами обоих полов — на 0,6% (2500​ руб. против 2485 руб.). Среднегодовой доход в зависимости от выборок отличается на 83% и 65% в пользу мужчин.

«По гендерному признаку гнобят. Не верят в то, что у женщины мозги тоже могут работать» — признаются участницы интервью, которые проводились в ходе исследования. Проявляется это в «хамском поведении в общении, в „подколах“, проверках с тестовыми вопросами для новичков».

Абсолютное большинство собеседниц говорят о том, что дискриминация в IT-сфере существует, предрассудки живы и «включаются» сразу — на этапе выбора работника заказчиком, заключает автор исследования.

Зарплаты в России растут сразу после начала карьеры и до достижения работником 40 лет, а затем начинают снижаться, в то время как на Западе этот рост продолжается почти до самого выхода на пенсию. На это обратил внимание директор Центра трудовых исследований ВШЭ Владимир Гимпельсон.

«На уровень доходов влияют разные факторы — наличие навыков и знаний, ценимых рынком труда, готовность постоянно учиться и переучиваться, способность интенсивно трудиться, состояние здоровья, трудовая мобильность. В конкурентной экономике в конечном счете платят за эффективность труда», — заявил «Российской газете» эксперт.

При этом, по его словам, «снижается производительность — снижается заработок».

Как полагает Гимпельсон, «ключевой фактор — не биологический возраст, а качество человеческого капитала — навыков и знаний».

«В России сложилась парадоксальная ситуация — при высокой доле людей, выходящих на рынок труда с хорошим высшим или средним специальным образованием, очень малая часть работников продолжает доучиваться в ходе свой карьеры. При этом, чем старше, тем меньше. Например, в Германии или Скандинавских странах ежегодно переобучается каждый второй в возрасте 50-59 лет, а у нас — каждый двадцатый», — посетовал эксперт.

Он констатировал, что в РФ «подавляющее большинство работников очень рано перестает совершенствовать свой человеческий капитал».

Напомним также, что, по подсчетам Росстата, реальные располагаемые денежные доходы россиян в I квартале 2021 года сократились на 3,6% в годовом сопоставлении. При этом показатель упал за отчетный период сразу на 26,7% относительно IV квартала 2020 года.

Реальные располагаемые доходы — доходы за вычетом обязательных платежей, скорректированные на индекс потребительских цен.

В целом за 2020 год реальные располагаемые доходы россиян упали на 3% (по предыдущей оценке — на 3,5%).

Добавим, что, по данным Росстата, численность населения РФ с доходами ниже прожиточного минимума в 2020 году, согласно предварительной информации, составила 17,8 млн человек против 18,1 млн в 2019 году. Уровень бедности в РФ в 2020-м составил 12,1% против 12,3% в 2019 году.

По оценкам ведомства, минимальный уровень бедности в РФ был достигнут в 2012 году, тогда он составил 10,7%, но затем показатель бедности стал расти, увеличившись до 13,4% в 2015 году, после чего опять начал снижаться, но незначительными темпами.

В IV квартале 2020 года уровень бедности составил 9,2% (в IV квартале 2019 года — также 9,2%), в III квартале — 12,8% (12,0%), во II квартале — 13,5% (12,7%), в I квартале — 12,6% (14,3%). Показатель уровня бедности имеет ярко выраженный сезонный характер — максимальный в I квартале и минимальный в IV квартале (из-за выплат премий в конце года).

28 апреля 2021 года глава Минэкономразвития (МЭР) РФ Максим Решетников, выступая в среду на коллегии Росстата, поручил ведомству усовершенствовать в течение нынешнего года методологию расчета квартальной динамики доходов населения.

Как заявил министр, «имеются постоянные расхождения между данными по доходам в системе национальных счетов и оперативными квартальными данными».

«По прошествии определенного времени эта дельта сокращается. Понятно, что этот разрыв будет, он отчасти обусловлен объективными данными, но, тем не менее, мы видим, что за счет уточнения состава данных, за счет расширения состава обрабатываемых источников информации можно уточнить и сделать более полными наши расчеты. Это методологическая задача этого года, прошу найти решения», — сказал Решетников.

Книга, написанная известными экспертами в области менеджмента, рассказывает, как побороть бюрократию в организациях и создать бизнес с человеческим лицом, такой же эффективный, креативный и устойчивый, как люди, которые в нем работают.

Издательство «Манн, Иванов и Фербер» представляет книгу Гэри Хэмела и Микеле Занини «Гуманократия. Как сделать компанию такой же гибкой, смелой и креативной, как люди внутри нее» (перевод Эльвиры Кондуковой).

Книга, написанная известными экспертами в области менеджмента, рассказывает, как побороть бюрократию в организациях и создать бизнес с человеческим лицом, такой же эффективный, креативный и устойчивый, как люди, которые в нем работают. Авторитарная власть, удручающие правила и интриги — всё это признаки бюрократии, системы, которая не только не уходит в прошлое, как считают некоторые, но и расширяет сферу своего влияния. Автор подробно анализирует бюрократическую систему и ее влияние на производительность труда, на то, как она тормозит развитие экономики и препятствует раскрытию человеческого потенциала. Бюрократия — не приговор для крупных компаний. Даже сложные организационные структуры могут быть дисциплинированными, но при этом быстрыми и гибкими. Опираясь на опыт передовых компаний, которым удалось избавиться от бюрократии, автор предлагает план по изменению мышления и возможность радикально пересмотреть концепцию управления. Предлагаем прочитать фрагмент книги.

Обычно планирование и эксперименты считаются епархией небольшой группы специалистов из отдела исследований и разработок или разработки продуктов. Но даже в этих отделах исследования чуть сложнее А/В-тестирования обычно требуют согласования с руководством. В нашем опросе с участием 10 тыс. читателей журнала Harvard Business Review 61 % респондентов, представлявших крупные компании, ответили, что рядовым работникам у них «очень трудно» испробовать что-либо новое. Это подтвердил и Институт Гэллапа, изучив состояние рынка труда в США за 2019 год: оказалось, что в США лишь 9 % работников на неуправленческих должностях полностью согласны с тем, что могут рисковать в процессе совершенствования продуктов или услуг, а также оптимизации решений. Менеджеры также сталкиваются с ограничениями. В многолетнем ежегодном опросе топ-менеджеров, проводимом Boston Consulting Group, «отвергающая риск культура» и «затянутые сроки разработки» постоянно упоминаются как основные барьеры на пути инноваций.

Бюрократия создавалась для производства максимально надежных продуктов, а не едва работающих прототипов. В бюрократической системе отклонения от стандартной практики следует устранять, а не приветствовать.

Попросите бюрократа провести эксперимент, и у него тут же вспотеют ладони, потому что это рискованная ставка на неизвестное, банановая кожура, на которой легко поскользнуться. Какую награду может принести проект, который скорее провалится, чем завершится успешно? Лучше уж коллективный провал, чем личное унижение.

«Аллергия на риск» усугубляется процедурой отбора, отсеивающей проекты с высоким уровнем риска — иными словами, любые, не имеющие 90-процентной вероятности окупаемости. Если такая осторожность имеет смысл для крупного инвестиционного проекта, то в случае с обычным экспериментом это невероятно глупо. Расчет предельно прост. Риск провала проекта стоимостью $100 млн с 10-процентной вероятностью неудачи составляет $10 млн. Риск провала эксперимента стоимостью $5 тыс. с 90-процентной вероятностью неудачи составляет $4,5 тыс. И всё же, несмотря на незначительность сумм, мы видели не так много компаний, где есть реальная возможность получить финансирование для эксперимента с шансами на успех один к десяти.

Это безумие, что в большинстве организаций СЕО проще добиться согласия совета директоров на многомиллионный проект, чем рядовому сотруднику получить несколько тысяч долларов на эксперимент.

И наоборот, стремление избежать риска часто увеличивает его. Ведь вкладывать деньги в крупные и стандартные проекты со скромной потенциальной отдачей гораздо опаснее, чем финансировать множество никому не известных идей на ранней стадии воплощения. В эпоху потрясений ставка на инкрементализм не оправдывает себя. Больше всего нам необходим радикальный сдвиг в подходах к эксперименту. Цель не только в том, чтобы повысить шансы продуктов на успех или быстрее вывести новые предложения на рынок, но и в том, чтобы создать организацию, где каждый стремится расширить границы возможного. Это самая надежная страховка от несоответствия требованиям современности.

В 1956 году британский первопроходец в области кибернетики Уильям Росс Эшби сформулировал «закон необходимого разнообразия» — аксиому, которая стала одной из основополагающих идей в теории систем. Закон гласит, что для поддержания жизнеспособности системы генерируемые ею отклики должны быть столь же разнообразны, как и вызывающие их стимулы. Как говорил Эшби: «Только разнообразие может поглотить разнообразие». Применительно к нашей теме только неустанные эксперименты могут защитить организацию от неумолимого прогресса.

Каждую осень с дуба падают тысячи желудей, но в итоге прорастает лишь небольшая часть. При половом размножении миллионы сперматозоидов не добираются до яйцеклетки. Инновации — это просто игра в числа. Венчурная фирма рассматривает тысячи бизнес-планов и проводит интервью с сотнями будущих предпринимателей, прежде чем инвестировать в дюжину стартапов. Но и тогда большинство новичков разорятся. Обследование 1098 стартапов, получивших первую часть инвестиций в период с 2008 по 2010 год, показало, что 70 % из них к 2017 году вышли из бизнеса или с трудом сводили концы с концами. Только одна фирма из двадцати была приобретена или акционировалась с рыночной стоимостью $100 тыс. и более, и только пять компаний, или менее 0,5 %, довели свою рыночную стоимость до $1 млрд и более.

Венчурные предприниматели понимают: чтобы найти принцессу, придется перецеловать множество лягушек. И хотя в большинстве случаев их ставка не сыграет, всегда есть шанс обнаружить еще одну Square или Airbnb. Таким образом, хотя наиболее вероятная доходность венчурного фонда колеблется около нуля, средняя доходность намного выше. Исходя из нашего опыта, лишь некоторые компании понимают разницу между проектным и портфельным рисками. Каждый потенциальный эксперимент оценивается с точки зрения его собственных достоинств; также ожидается, что он отличается высоким уровнем осуществимости. Такой подход сводит к минимуму вероятность для компании инвестировать в кажущуюся безумной идею, способную обеспечить тысячекратную доходность.

Научиться спокойно относиться к неудачам трудно не только бюрократам, но и членам команды. Когда идея не приносит ожидаемого результата, это удручает, но и здесь следует применить портфельный подход. Приведем в пример опыт Мэтта Диффи, художника-карикатуриста, чьи работы часто появляются в The New Yorker. Каждую неделю редактор отдела карикатур получает около тысячи работ от фрилансеров вроде Диффи, причем каждому разрешается представить до десяти эскизов. Чтобы повысить шансы на публикацию своих работ, Диффи обычно делает 150 эскизов, а потом выбирает десяток для отправки в журнал. Любой профессионал вам скажет, что секрет успеха — в плодовитости.

Главная свобода, которую может дать организация своим сотрудникам, — это свобода потерпеть неудачу. Возможно, вы помните историю о рядовом сотруднике Блайтвильского завода компании Nucor, который потратил несколько лет на эксперименты с материалом для гигантского тигля и в конце концов добился двукратного снижения затрат и увеличения срока службы. Иногда ему казалось, что эксперименты зашли в тупик, но под влиянием корпоративной культуры, в которой высоко ценилась эффективность обучения на практике, он продолжал работу.

Найдется немного организаций, где почитают эксперимент так же, как в Amazon, — многие считают компанию мировым лидером инноваций. К числу ее революционных идей относится платформа для сторонних продавцов Amazon Marketplace, самая популярная в мире электронная книга Kindle, недосягаемый чемпион облачных вычислений Amazon Web Services, голосовой помощник Alexa и продуктовый магазин Amazon Go, в котором не надо стоять в очереди в кассу. За этими громкими проектами стоят сотни менее известных идей — вроде «Упаковки без неудобств», позволяющей сэкономить на упаковочных расходах. В результате ее внедрения расход упаковочных материалов сократился на 215 тыс. тонн, было сэкономлено 360 млн посылочных коробок.

Устойчивым ростом Amazon обязана отнюдь не нескольким блестяще реализованным проектам, спущенным сверху. Скорее, это плоды корпоративной культуры, стимулирующей неустанное экспериментирование снизу вверх. «Наш успех, — говорит Джефф Безос, — непосредственно зависит от количества проведенных экспериментов в год, в месяц, в неделю, в день». Кроме того, он часто напоминает своим коллегам: если заранее известно, что какая-то идея сработает, то это уже не эксперимент.

Одним из самых примечательных опытов Amazon была давняя попытка сотрудника Грега Линдена создать рекомендательный сервис для электронной коммерции. Придя в компанию в 1997 году, Линден вскоре задался вопросом, можно ли побудить клиентов совершать импульсивные покупки — как в супермаркетах, где конфеты и другие мелкие товары лежат возле касс. Он считал, что Amazon могла бы предлагать каждому покупателю ассортимент, полностью адаптированный к его предпочтениям на основе массива накопленных данных. Вскоре Линден разработал макет вебстраницы с блоком индивидуальных рекомендаций. Коллеги в целом с восторгом восприняли эту идею, но последовали возражения от влиятельного вице-президента. Тот опасался, что предложенная функция усложнит процесс оформления заказа, и велел отложить ее разработку. Обычно на этом история заканчивается, но Линден знал, что принятие решений в Amazon больше зависит от данных, чем от мнений, поэтому продолжил дело. Запуск тестовой страницы сразу же принес положительные результаты. Клиентам понравились индивидуальные предложения, и выручка от реализации значительно возросла. Сегодня около 35 % выручки Amazon от продаж в розницу приходится на покупки, совершенные на основе персональных рекомендаций сайта. Прорывная идея Линдена принесла ему почетную награду Just Do It от Amazon — подержанные кроссовки Nike, подаренные Безосом.

Из этой истории Линден извлек важный урок. Позднее он писал: «У каждого должна быть возможность экспериментировать, учиться и снова экспериментировать. Ни должность, ни указания начальства, ни традиции не имеют значения. Инновации появляются там, где решающее слово за объективными данными». Можете ли вы представить, чтобы ваш СЕО поддержал эту мысль? Если нет, то у вашей организации мало шансов выиграть гонку за будущим.

Эксперименты требуют терпения — добродетели, которой явно не хватает большинству бюрократических систем. Часто причина кроется в отсутствии амбиций. Если нет вдохновения, то проектные группы поддаются искушению отказаться от идеи, когда первые опыты не приводят к прорыву. Apple потребовалось четыре года бесчисленных экспериментов, чтобы усовершенствовать технологию сенсорного экрана iPhone. Конструкторы корпорации проявили настойчивость, поскольку увидели возможность радикально изменить способ взаимодействия людей с техникой. Точно так же в Waymo — дочерней компании Alphabet — десять лет упорно работали над проектом беспилотных транспортных средств, поскольку это сделало бы движение безопаснее и эффективнее. Отсюда вывод: если вы уверены в том, что отправляетесь в эпохальное путешествие, неудавшиеся эксперименты не сокрушат ваш дух.

В России названы самые высокооплачиваемые вакансии в сфере производства, исследование проводил сервис Работа.ру.

По его данным, в Москве главному инженеру угольной компании готовы предложить зарплату от 250 тыс. рублей в месяц — это одна из самых высоких зарплат в стране. В Магаданской области оператор производства цельномолочной и кисломолочной продукции будет получать до 220 тыс. рублей в месяц.

В Якутске сварщику Национального агентства контроля сварки (с опытом работы не менее 3-х лет) готовы предложить зарплату от 165 тыс. рублей, правда, работник нужен только на 3 месяца.

Также в Якутске инженеру-лаборанту по ремонту дорожного покрытия предлагают 150 тыс. рублей зарплаты с предоставлением жилья и трехразового питания.

В Москве обивщику мягкой мебели (с опытом работы не менее 2-х лет) предлагают зарплату до 150 тыс. рублей, а швейные работы будут оплачиваться отдельно.

Также самыми высокооплачиваемыми вакансиями в сфере производства стали: начальник производства во Владимире (до 100 тыс. рублей), машинист буровой установки в Красноярске (150 тыс.), специалист на предприятие тяжелого станкостроения в Краснодаре (до 100 тыс.).

«Наука долгое время преподносила развитие человечества как историю сплошного успеха. При этом сегодня мы работаем больше — и вредим себе и планете», — пишет немецкое издание Süddeutsche Zeitung.

«Работаю ли я, чтобы жить, или живу, чтобы работать?», — этот вопрос сегодня не дает покоя многим людям. (…) Этнолог Джеймс Сазман, проанализировавший историю работы, считает: настало время создать мир, в котором идеология роста и потребления больше не будет изнурять нашу жизнь и нашу планету. Но для этого людям необходимо пересмотреть свое отношение к работе».

«Почему мы работаем все больше, хотя никогда не производили так много?», — задается вопросом Сазман, директор аналитического центра Anthropos и научный сотрудник Колледжа Робинсона при Кембриджском университете в своей книге «Они назвали это работой — другая история человечества». И: «Почему мы отводим работе такую большую часть нашей жизни? Соответствует ли это нашей природе?» Ведь Homo sapiens трудится лишь малую часть своей истории. До того, как примерно 11,5 тыс. лет назад человек занялся земледелием, он не был ни фермером, ни офисным служащим, ни разработчиком приложений. «Наши предки как минимум 95% своей 300-тысячелетней истории прожили, будучи охотниками и собирателями», — пишет Сазман».

«Изменила это Неолитическая революция, время, когда кочевники все больше стали переходить к сельскому хозяйству и вести оседлый образ жизни. (…) «Долгое время наука хотела преподносить нам сельское хозяйство как великий скачок человечества и рассказывала нам историю о прогрессе и интеллекте. Но это бабушкины сказки», — пишет историк и футуролог Юваль Ной Харари из Еврейского университета в Иерусалиме в своем мировом бестселлере «Краткая история человечества». По его мнению, сельское хозяйство не положило начало эпохе лучшей жизни, наоборот: оно принесло с собой болезни, неполноценное питание и, главное, больше работы».

«От рассвета до заката люди сеяли семена, заботились о своих коровах и овцах или пололи сорняки. «В какой-то момент дошло до того, что Sapiens по всему миру практически не занимались больше ничем, кроме как с утра до ночи ухаживали за пшеницей», — говорит Харари. Хотя таким образом людям и удалось добиться избытка продовольствия, это не привело к улучшению питания. Пшеница, пшеница и снова пшеница не могла заменить разнообразное меню охотников и собирателей. Цивилизационные болезни и эпидемии возникли лишь тогда, когда люди стали оседлыми», — говорится в статье.

«Так, на скелетах женщин из ранних земледельческих поселений присутствуют характерные деформации пальцев стопы — следствие артрита, который, вероятно, возник в результате перемалывания злаков, при котором женщины сидели, опираясь на пальцы стоп. «Организм Homo sapiens совершенно непригоден для подобной работы», — считает Харари».

«Тем не менее население тогда стремительно росло, и даже жизненное пространство оказалось в дефиците. Теперь люди жили рядом со своими сельскохозяйственными животными. (…) Именно из-за этой близости все больше возбудителей заболеваний стали передаваться от животного человеку, в поселениях стали вспыхивать первые эпидемии», — повествует издание.

«Таким образом, переход от кочевничества к фермерской жизни повлек за собой не только больше работы и ухудшение питания, ожидаемую продолжительность жизни резко сокращали также болезни и вооруженные конфликты. Если дети охотников и собирателей переживали первые детские годы, то в среднем они доживали до возраста 68–78 лет, пишут этнологи и биодемографы Майкл Гурвен и Хиллард Каплан в научном журнале Population and Development Review. В последующие тысячелетия до такого возраста доживали немногие. Вывод Харари таков: «Сельскохозяйственная революция была величайшим обманом истории».

(…)

«Во время наибольшего периода человеческой истории не существовало идеи дефицита», — говорит Джеймс Сазман. Согласно проведенным на данный момент научным исследованиям, у людей каменного века, занимавшихся охотой, рыболовством и сбором ягод, было много свободного времени. И им не приходило на ум обменивать его на создание запасов для того, чтобы обезопасить свое будущее. В те времена Homo sapiens, по-видимому, жили так, как сегодня на семинарах по осознанности учатся жить люди, испытывающие стресс: жить в моменте», — отмечает издание.

«Неправда, что охотники и собиратели постоянно жили на грани голодной смерти», — говорит Сазман. Они знали сотни съедобных растений и плодов. Небольшими группами они бродили по лесам и саваннам, ловили рыбу, убивали диких зверей — и меняли место жительства, если в их среде обитания уже было недостаточно пропитания. (…) Охотники и собиратели жили дольше и были более здоровыми, чем земледельцы в будущем. И работали они гораздо меньше всех последующих поколений: около 15 часов в неделю».

Также и политолог Джеймс Скотт, стерлингский профессор и директор программы сельского хозяйства в Йельском университете, убежден, что было бы лучше, если бы люди остались охотниками и собирателями. «Ведь имущество было для странствовавших кочевников ничем иным, как обузой. То малое, чем они обладали, делилось, и, вероятно, они жили на равных. В их захоронениях едва ли можно обнаружить символы господствующей касты. Жадность возникла в городах, говорит Скотт, ведь близость к богатству усугубила зависть и страх перед дефицитом. Многочисленным достижениям городов, государствам, письменности, разделению труда, политике и культуре Скотт противопоставляет такие понятия, как «воинская повинность», «налоги», «принудительный труд» и «неравенство».

«Пути назад к этому устойчивому образу жизни нет. В конце концов, сейчас на Земле живут 7,8 млрд человек, из которых каждый тратит примерно в 250 раз больше энергии, чем некогда охотник или собиратель. (…) Такое количество людей может прокормить только современное, высокоэффективное сельское хозяйство. Но если нет пути назад, то как может выглядеть путь вперед?».

Многие мыслители-оптимисты верили, что автоматизация может превратить мир в экономический рай. Среди них был, например, Адам Смит или британский экономист Джон Мейнард Кейнс, который в 1930 году пророчил, что в начале XXI века людям достаточно будет снова работать по 15 часов в неделю.

«Мы действительно уже давно могли бы работать 15 часов в неделю, уверяет Сазман — если бы не взрастили такие бескрайние притязания. Ведь людям уже недостаточно удовлетворения — как называл их Кейнс — «абсолютных потребностей» — в питании, воде, тепле, комфорте, дружбе и безопасности, а также «относительных потребностей» — таких как карьера, красивый дом или одежда. Дом должен быть еще больше, одежда дороже, автомобиль быстрее. Но в раю Кейнса не было вызванного человеком изменения климата, закисления океана и исчезновения биологических видов. «Что мы должны сделать сейчас, так это использовать возможности для того, чтобы изучить новые подходы к организации капитала», — говорит Сазман. К ним относится идея универсального базового дохода, а также понимание того, что чем меньше работы, тем лучше — для человека и для планеты».

«Лишь за полгода коронавирус показал многие недостатки нашего мира труда и дал возможности для перемен», — сказал Сазман в разговоре с британской газетой The Guardian. Именно тот факт, что из-за кризиса многие люди потеряли работу, дает повод задуматься о ней. Действительно ли она нужна нам для самореализации, статуса, стиля жизни и удовлетворения? Как насчет того, чтобы иметь больше свободного времени, не испытывая от этого стресс? Многие люди разучились посвящать себя безделью и праздности, то есть тому, в чем Homo sapiens проводил большую часть своего существования до сельскохозяйственной революции. Возможно, однажды человечество вернется к моделям труда наших древних предков, считает Сазман: «Вполне возможно, что мы идем по пути реализации утопии Кейнса», — пишет Süddeutsche.

Международная группа ученых из НИУ ВШЭ провела исследование и выяснила, что сотрудники с высокими психологическими требованиями к работе в пять раз чаще становятся трудоголиками. У них также в два раза выше риск развития депрессия и бессонницы.

Трудоголизм — расстройство поведения, характеризующееся патологическом стремлении решать рабочие задачи, даже если этого не требует работодатель. Потенциальные причины развития этого расстройства: финансовые проблемы, неудачный брак, а также давление со стороны компании или руководителя.

Ученые решили выяснить, отличаются ли психологические и физические последствия развития трудоголизма у представителей разных профессий. Для этого они опросили почти 200 французских работников из сфер.

Затем участников исследования разбили на четыре группы. Основой для дифференциации стала модель требования/контроль, которую в конце 1970-х годов разработал американский психолог Роберт Карасек.

Она позволяет прогнозировать риски развития заболеваний вызванных стрессом. Главным образом эта модель применялась в эпидемиологических исследованиях хронических заболеваний, например ишемической болезни сердца.

Выяснилось, что на развитие трудоголизма больше всего влияют два фактора: первый — уровень психологической ответственности сотрудника, а второй — то, насколько он свободен в своих действиях.

Люди из первой группы — так называемые «пассивные» работники — редко принимают решения самостоятельно. Поэтому они испытывают меньше психологической нагрузки во время работы. Для них риски развития трудоголизма невысоки, согласно модели Карасека.

Во вторую группу входят работники с «низкой нагрузкой». Они ощущают меньше ответственности во время работы, но часто принимают решения самостоятельно. У людей из этой группы трудоголизм также развивается не часто. Как правило, ко второй группе относят людей творческих профессий.

Третья группа — так называемые «активные» работники, например, директора компаний. Они испытывают высокую психологическую нагрузку во время работы. К тому же им часто приходится принимать самостоятельные решения. Для них риски развития трудоголизма и связанных с ним как психологических, так и физиологических нарушений уже намного выше.

Больше других риску развития трудоголизма и возникновения связанных с ним расстройств подвержены работники с «высокой нагрузкой». Это четвертая группа сотрудников по подели Карасека. Психологические требования к их работе очень высоки, а роль в принятии решений незначительна.

Например, такая ситуация характерна для врачей скорой помощи. Они находятся в постоянном напряжении, потому что не могут контролировать огромную рабочую нагрузку.

Ученые заключают, что сотрудники с высокими психологическими требованиями к работе в пять раз чаще становятся трудоголиками, чем остальные. У них также в два раза чаще развиваются депрессия и бессонница.

Каждый из нас мечтает что-то поменять в своей жизни — избавиться от деструктивных привычек, чему-то научиться, стать более организованным или похудеть. Однако большинство так и не меняются.

Психотерапевт и специалист в области психического здоровья Росс Элленхорн считает, что мы избираем неверный подход. Прежде всего нужно проанализировать, что нас удерживает от изменений. На примерах из своей практики автор подробно рассказывает о десяти основных причинах, которые не дают нам измениться. Вы сможете понять мотивы саморазрушительного поведения и вернуть веру в себя.

Помните, в детстве нас спрашивали, что мы хотим получить в день рождения? Скажем, вы хотите велосипед. После того как назвали желание, появлялось ли у вас чувство, что велосипед просто необходим, причем срочно, что жизнь без него неполна и счастье невозможно? Чувствовали ли вы, в ожидании своего подарка, как усиливаются эти два чувства: страдания, вызванные отсутствием велосипеда, и надежда его заполучить? Если да, то вам знаком конфликт, который возникает, когда на что-то надеешься. Мы наделяем положительным смыслом осуществление надежд и отрицательным — их провал.

Как и с подарками на день рождения, цели очень различаются по уровню надежды и необходимости личностных изменений. Желание вечером выиграть в блек-джек или надежда, что сосед перестанет врубать группу Metallica в час ночи, не требуют ваших изменений. Но процесс личностных изменений при выполнении определенной задачи порождает надежду: вы хотите чего-то, это важно и необходимо, отсутствие этого «нечто» заставляет страдать. Конфликт, зачастую более глубокий в случае личностных изменений, зависит от природы поставленной цели.

Личностные изменения происходят внутри (в отличие от примера с велосипедом). Это означает, что желаемое для вас важно, непосредственно к вам относится и его не хватает, даже если раньше вы не обращали (или почти не обращали) на это внимания. Такая ситуация выливается в сложный конфликт: с одной стороны, вас в себе что-то не устраивает, и это существенно; с другой, приняв решение измениться, вы боитесь разочароваться в себе, если ничего не выйдет.

Возьмем для примера похудение: когда вы сидите на диете, вы одинаково часто думаете как о том, что станете стройным, так и о том, какой вы сейчас толстый. И если вы сорветесь, то еще чаще будете думать о своем лишнем весе, чем если бы никогда не боролись с ним.

Надежду измениться сопровождает мысль о неполноценности в какой-то области. Скажем, вы решили научиться рисовать и идете на курсы. Ваша цель — достичь определенного мастерства. При этом вы даете себе понять, что в вашем наборе навыков отсутствует нечто важное. Если вы не закончите эти курсы, то так и останетесь в исходной точке, только придадите большее значение неумению рисовать, поскольку ваши желания наделили его определенной ценностью.

Каким же образом человек — существо, запрограммированное закончить любое начатое дело, — разрешает конфликт, возникающий с появлением надежды в процессе личностных изменений? Как мы справляемся с двойственным чувством: с одной стороны, неполноценности в чем-то и попытке измениться, а с другой — разочарованием, если это не удается? Что мы делаем, оставаясь один на один с ущербностью, которую сами себе приписали? Есть два пути. Первый, более сложный вариант — приложить все усилия к достижению цели. Вы прилежно посещаете курсы, выполняете все задания, посвящаете рисованию свободное время. Это долгий трудозатратный путь, не приносящий удовлетворения до тех пор, пока вы не улучшите свое мастерство художника. И даже тогда, вероятно, конфликт не разрешится, поскольку вы знаете, что можете совершенствоваться и дальше.

Второй, более простой вариант — отказаться от своего плана и оставить всё как есть. Несомненно, пару дней вы будете чувствовать себя отвратительно. Но в конце концов решите, что навыки рисования вам не так уж и нужны, перестанете придавать им особое значение, и чувство неполноценности уйдет. Это одна из причин, по которой большинство из нас предпочитают ничего не менять. Если вы стремитесь к чему-то, ставки намного выше по сравнению с ситуацией, когда вы всем довольны.

Именно поэтому личностные изменения требуют серьезного подхода. Даже незначительные перемены всегда сопровождает мысль, что в вас чего-то не хватает. Появляется значительное несоответствие, способное настолько усугубить конфликт, что мозг, созданный для завершения начатого, перегреется и даст сбой.

Хочу обратить внимание еще на одно несоответствие.

Это неприятно, поэтому сделайте глубокий вдох. Итак: сейчас вы живы, но когда-нибудь вы умрете. Возможно, сегодня. Это несоответствие не преодолеть. С ним придется жить (естественно, до того дня, когда жизнь закончится).

Что ж, новость паршивая. Что вы намерены делать? «Всегда хотел пойти на курсы кулинаров!», «Пора уже сбросить 5 килограммов!», «Следовать советам песни „Живи так, будто ты умираешь“». Что ж, неплохо. Но хочу предупредить: когда вы начнете менять свою жизнь, главное из всех несоответствий станет удручать вас куда интенсивнее, чем если бы вы ничего не делали.

Личностные изменения всегда сопровождает шуршание песочных часов, отсчитывающих минуты непредсказуемого века смертных.

Вряд ли, решив измениться, вы думаете: «Надо научиться вязать, потому что однажды я умру». Но вы почувствуете некое напряжение, которого нет, пока всё идет своим чередом. Вы не просто хотите научиться вязать, вам это необходимо. Вместе с этим приходит и понимание ответственности перед собой, опасение, что не успеете получить то, что отсутствует в вашей жизни (и в вас самих). И где-то в глубине точит мысль, что ваше время не безгранично.

Ваше сознание начнет работать на пределе, пытаясь подавить это понимание, чтобы защититься и не сойти с ума, трудясь над неразрешимой задачей. Хотя и заманчиво укрыться от пугающей мысли, что «всё пришло из праха, и в прах всё возвратится», под маской отрицания и относиться к этому единственному неоспоримому факту (не считая необходимость платить налоги) как к чему-то абстрактному и теоретическому, угрозу смерти можно встретить везде, если знаешь, куда смотреть. Неугасающее стремление всё осуществить прямо сейчас, настойчивая невидимая сила, заставляющая сознание концентрироваться, нетерпимость к промедлению, чувство вины из-за многочисленных «должен был» и «мог бы», постоянный зуд нереализованного потенциала, боязнь скуки и пустоты — всё это опасения смертных существ, понимающих, что они смертны.

Несмотря на ежедневные переживания, сознание прекрасно отделяет эти эмоции от первопричины — понимания приближающейся смерти. «Опять замучили угрызения совести, нетерпение, сожаление и скука», — думаете вы, словно эти эмоции появились не из общего источника. Однако переживания связаны не только со смертью. Они подчеркивают, что смерть придает смысл жизни и тому, что вы хотите сделать с ней, пока можете. Другими словами, это экзистенциальные проблемы: вы — и только вы — несете ответственность за то, что сделаете со своей бесценной жизнью.

Мы наделяем преобразования (желание приобрести новые навыки, улучшить отношения с семьей, изменить что-то в работе или в своем мировоззрении) особой важностью, одновременно отмечая, что именно этого вам сейчас не хватает. Что отличает изменения личности от других жизненных задач — тикающие часы бытия. Отсутствие велосипеда ощутимо, но это не ущербность самого себя. Можно страстно мечтать о бургере с беконом, но, если он подгорит, это не значит, что вы упустили важную возможность улучшить свою жизнь (если, конечно, смысл жизни для вас не заключается в бургере).

Это отличие вызвано тем, что процесс личностных преобразований опирается на три закона, связанных с понятием силовых полей Левина. Без соблюдения этих законов сложно достичь и закрепить перемены.

Один из них касается тревоги по поводу ответственности и одиночества, два других — способности надеяться и верить. Эти законы являются фундаментом личностных преобразований и тесно связаны с движущими и противодействующими силами, которые в этот момент возникают. Они влияют на факторы, которые мотивируют вас или препятствуют вам, и часто являются причиной отсутствия перемен.

Академическое мошенничество, иными словами — списывание и скачивание рефератов из сети, распространено во всем мире. Но если в странах с развитой экономикой оно порицается обществом, в российской культурной традиции обмануть учителя — не преступление. Исследователи полагают, что академическое мошенничество — не такое безобидное явление, как может показаться, а его распространение несет риски для развития экономики.

Российские студенты относятся к списыванию «с пониманием», говорят социологические исследования. Так, 60% студентов Финансового университета при Правительстве России признались в своей нечестности, сообщается в социологическом исследовании вуза.

«По данным одного из исследований НИУ ВШЭ, более половины студентов отмечают, что хотя бы раз прибегали к академическому мошенничеству. — описала масштаб проблемы в комментарии Полит.ру научный сотрудник Института образования НИУ ВШЭ Евгения Шмелева. — Другое исследование говорит о том, что 82% студентов первокурсников инженерных специальностей терпимо относятся к списыванию. На вопрос «Если преподаватель обнаружит, что студент списывает на экзамене, как он(а), по Вашему мнению, должен(на) поступить?» опрошенные выбирали мягкие формы наказания. Такие, как «ничего не предпринимать», «ограничиться строгим замечанием» или «снизить оценку».

Среди возможных причин Евгения Шмелева выделяет недостаточность стимулов для преподавателей поддерживать «честность среды». Необходимость проводить пересдачи экзаменов увеличивает их нагрузку, а снижать студентам балл за плагиат — чревато.

«Неудовлетворительные оценки за плагиат могут приводить к отчислениям студентов. Это может негативно сказаться на финансировании университета, которое во многом зависит от количества учащихся. Если выбытие студентов превышает порядка 10%, это фиксирует невыполнение вузом государственного задания», — поясняет эксперт.

«Мы видим, что 65% преподавателей дают возможность пересдать списанную работу. Это снижает для студента издержки первой попытки списать и может укреплять представление, что списать можно попробовать, если это обнаружится — будет возможность переделать», — добавляет Евгения Шмелева.

За рубежом студент, не задумываясь сообщит преподавателю о списавшем коллеге, и это сдерживает академическое мошенничество. В России так не работает.

«У нас обучаются в небольших стабильных по составу группах, внутри которых может формироваться внутригрупповая солидарность. В результате списывание может рассматриваться как форма взаимопомощи, а сообщение преподавателю о списывающем студенте — как акт предательства», — объясняет Евгения Шмелева.

«Один из действенных способов борьбы со списыванием — это сигнализирование (whistle-blowing), но российских школьников и студентов невозможно заставить это делать. В их культурном коде зашито, что преподаватель и вуз — это коллективный противник, против которого можно объединиться. — соглашается доцент Санкт-Петербургской школы экономики и менеджмента НИУ ВШЭ Максим Сторчевой в комментарии Полит.ру. — Это идет от нашего коллективного прошлого. В XX веке наше государство, как правило, было для людей противником. И обманывать его было хорошо. А доносить на тех, кто обманывал, — плохо. Этот паттерн поведения сохраняется до сих пор».

Впервые нетерпимость к списыванию в разных странах измерили ученые Ян Магнус, Виктор Полтерович, Дмитрий Данилов и Алексей Савватеев в статье «Отношение к списыванию: межстрановой анализ» 2002 года. У России оказался самый низкий индекс нетерпимости. Он составил 2,8 пункта. В то время как для США этот показатель был 6,5, для Голландии — 4,4, для Израиля — 4,2.

Школьников и студентов просили, пользуясь определенной шкалой, выразить свое отношение к студенту, А, списавшему у студента B, к студенту B, давшему списать студенту, А, а также к студенту C, сообщившему об эпизоде списывания преподавателю. В России большинство школьников и студентов осудили студента С, заложившего товарищей. Студенты, А и В такого отторжения не вызывали. В остальных странах отношение к студентам, А и В оказалось заметно хуже, чем у нас, а к «стукачу» С — лучше.

Евгения Шмелева объясняет распространение академического мошенничества в России возможным отсутствием интереса учащихся к определенным дисциплинам и устаревшими педагогическими практиками. «Студентам приходится рано определяться со специализацией. У них мало свободы в выборе курсов, особенно в начале обучения. В итоге они изучают дисциплины, ценность которых для себя не очень понимают, — отмечает эксперт. — Студенты много времени проводят на лекциях. Их основная задача — запомнить материал и воспроизвести его в том виде, в котором этого ожидает преподаватель. Списывание становится адекватной реакцией на эти устаревшие требования».

Студенты списывают гораздо чаще, если думают, что так делают другие и что это нормально. Им выгоднее придерживаться общей стратегии, указывает директор Центра исследований современного детства НИУ ВШЭ Елизавета Сивак.

«Такая закономерность объясняется следующим образом: по мере распространения единого правила растут издержки на отклонение от него, и, кроме этого, по мере укоренения правила создаются определенные ожидания и у всех остальных. Ситуация аналогична той, которая возникает с переходом стран на правостороннее движение», — объясняет эксперт.

Студенты, которые списывают в школе и в университете, и на рабочем месте будут жульничать, говорят результаты зарубежных исследований. Это в свою очередь снижает производительность труда, которая, как известно, является важным фактором экономического развития. Россия по этому показателю значительно отстает от развитых стран. По данным ОЭСР, производительность труда в России составляет 30,2 доллара в час (прим. Полит. ру — производительность труда посчитана как объем ВВП, который вырабатывает каждый работающий житель страны за час). Ниже только в Чили, Коста-Рике, Мексике и в Южной Африке.

Такие выводы подтверждает исследование Высшей школы экономики, которое пока не опубликовано в России. Эксперты использовали данные репрезентативной по России выборки студентов-инженеров и опрашивали их три раза. Первый раз, когда респонденты учились на третьем курсе, второй — на четвертом, и последний — через восемь месяцев после окончания университета.

На четвертом курсе студентам задавали вопросы о том, как, по их мнению, следует поступить преподавателю, если он обнаружит плагиат в письменной работе или списывающего студента на экзамене. Респонденты могли выбрать один из пяти вариантов наказаний, от «ничего не предпринимать» до «поставить неудовлетворительную оценку и сообщить в деканат». Таким образом, эксперты оценивали терпимость студентов к практикам списывания.

После выпуска студентов спрашивали: «Как вы считаете, как следует поступить работодателю в случае, если работник скрывает ошибки, допущенные в работе / выдает чужую работу за свою?». Ответы были от «ничего не предпринимать» до «уволить работника». Это была оценка респондентов на отношение к нечестности в работе.

«Регрессионная модель показала, что те, кто нетерпимо относились к плагиату в университете, имеют более высокий шанс негативно относиться к нечестности на работе. Обратная связь также верна», — рассказала Евгения Шмелева.

«Мы не знаем точно, действительно ли нетерпимое отношение к обману ведет к обманным действиям, но лучших данных у нас пока нет. Мы опираемся на исследования, которые показывают сильную связь отношения к обману с нечестным поведением», — добавила Шмелева.

Существуют зарубежные исследования, которые доказывают, связь между высоким индексом списывания в университетах и уровнем коррупции в стране. «Это объясняется тем, что люди, которые привыкают покрывать друг друга на школьной скамье в списывании и в коллективном выполнении индивидуальных заданий, идут впоследствии в бизнес, на государственную службу и покрывают друг друга уже там — в нарушении правил, в откатах», — полагает Максим Сторчевой.

Распространение академического мошенничества также не может не сказаться на рынке труда. По словам Евгении Шмелевой, работодателям сложнее отбирать квалифицированных работников. «Если в университете происходит имитация образовательного процесса, система оценивания искажена, дипломы получают те, кто не должен был бы дойти до выпуска, сигнальная функция диплома теряется. Связь между потребностями рынка труда и квалификацией кадров, которых выпускают университеты, становится слабее», — отмечает эксперт.

Решить проблему списывания и плагиата, только ужесточив контроль и наказания в школах и вузах, нельзя. Студенты найдут, как обойти запретительные методы.

«Если бы вузам и школам удалось сделать так, чтобы ученики перестали соглашаться с нечестностью и покрывать друг друга, станет меньше людей, склонных к обману и коррупции. Это могла бы быть программа воспитания честного поведения — специальные уроки или тренинги, где до учеников доносят важность быть честным, показывают пример, — полагает Максим Сторчевой. — Посмотрите на успешные компании, которые регулярно проводят тренинги для решения проблемы коррупции и неэтичного поведения. Каждая крупная компания имеет такую этическую программу. Постепенно это доходит и до вузов. Мы в Высшей школе экономики обсуждаем программу, в рамках которой студентов обучали бы этике с первого курса».

«Речь идет об артикуляции ожиданий от поведения студентов, информировании студентов о недопустимости этих практик, обсуждения со студентами того, какие это практики и как не попасть в компрометирующую ситуацию. Во многих университетах мира реализуются обязательные курсы для первокурсников, которые проясняют эти моменты, рассказывают, в частности, о правилах обращения с источниками и о правилах корректного цитирования», — добавляет Евгения Шмелева.

В некоторых странах существуют внутривузовские этические кодексы. Например, в Принстоне «Кодекс чести» — гарант академической честности и добросовестности — существует с 1893, и практически каждый экзамен предваряется «клятвой чести». Есть профессиональные этические клятвы. Такую клятву дают выпускники соответствующих вузов и не только (известна клятва честности MBA). В России эти практики пока не распространены.

«В России единицы вузов адаптировали что-то вроде кодексов академической добросовестности или этических кодексов, популярных за рубежом. Это документ и сопутствующий комплекс институтов (прим. Полит.ру — например, орган, который проводит слушания по спорным ситуациям, а также дает возможность подачи апелляции студентами), который указывает на то, какие практики допустимы, а какие — нет, какие последствия можно ожидать от реализации этих практик, а также фиксирует важность академической честности и общую ответственность за ее поддержание в университете», — рассказала Евгения Шмелева.

Пока о системных мерах по борьбе с академическим мошенничеством в России речи не идет. По сути, они ограничиваются требованием проверять выпускные квалификационные работы на наличие плагиата, но и студенты не дремлют, изобретая новые способы, как их обойти, заключает Евгения Шмелева.

После года «удаленки» в университетах из-за пандемии коронавируса остро встал вопрос онлайн-обучения: стоит ли продолжать, эффективно ли это? Кроме того, вопросом озадачилась власть: онлайн-образование есть, регулирования — нет. Что такое электронный университет, можно ли перенести образовательный процесс полностью в онлайн?

«Россия — единственная из стран „большой двадцатки“, где до сих пор нет ни одного электронного университета», — заявил первый заместитель председателя комитета Госдумы по образованию и науке депутат Олег Смолин. Но что понимать под электронным университетом? В российском законодательстве об образовании такой категории нет, а мнения экспертов по вопросу, что следует считать электронным университетом, разнятся.

«Электронный университет — это вуз, который ведет занятия исключительно с применением дистанционных образовательных технологий. Речь идет о высшем образовании», — пояснил в комментарии Полит.ру Олег Смолин.

В число электронных университетов часто записывают зарубежные Khan Academy, Udacity, Coursera или edX, где процесс обучения строится по следующей схеме: слушатель выбирает в списке нужный курс и записывается на него. Доступы к учебным модулям открываются по мере выполнения заданий. По окончании курса студент получает «диплом». Задавать вопросы и общаться с преподавателями и сокурсниками можно на специальном форуме курса. На Coursera, к примеру, собраны курсы от университетов со всего мира, культурных институтов и крупных компаний (таких как IBM).

«В качестве прообраза электронного университета можно привести в пример платформы МООС (массовых открытых онлайн-курсов. В частности, Coursera, — Прим. Полит.ру), — отмечает ректор Университета 20.35 Нина Яныкина в комментарии Полит.ру. — Вы набираете те знания, которые нужны, получаете соответствующие документы, сертифицирующие ваше образование, но я бы не назвала это университетом. Это образовательная платформа, на которой множество действующих университетов размещают тот контент, который они способны перевести в онлайн и который может потребляться в онлайне».

Нина Яныкина полагает, что электронным университетом можно считать цифровую платформу, которая позволяет вести образовательную деятельность с помощью передовых технологий, в том числе на основе искусственного интеллекта, а также обеспечивает сетевое взаимодействие как федеральных, так и региональных вузов. Электронные университеты могут более быстро и гибко реагировать на запросы работодателей и обеспечивать качественную и быструю подготовку востребованных специалистов, отмечает эксперт.

Руководитель направления «Развитие на основе данных» Университета НТИ 20.35 Андрей Комиссаров предположил, что электронный университет — это образовательное учреждение без стен, собственных преподавателей, необходимости очного присутствия студентов на занятиях, где собраны курсы ведущих университетов мира по аналогии с Coursera. Такой университет дает компетенции, навыки и знания, анализирует данные учащихся, в частности, их цифровой след, на основе которого отслеживает прогресс студента и выдает итоговые сертификаты.

«Я не знаю ни одного университета в мире, который бы полноценно работал по такой схеме. Есть „надстройки“ к университетам, есть такие организации, как Университет 20.35, которые частично выполняют эти функции, но мы все-таки больше занимаемся разработкой, чем обучением. Однако на возникновение электронных университетов есть устойчивый тренд», — отметил эксперт в комментарии Полит.ру.

По словам депутата Олега Смолина, университеты, которые хотят создать электронную образовательную среду, должны быть освобождены от бюрократических ограничений. В качестве примера он привел норму, согласно которой московский вуз, ведущий обучение в режиме электронных технологий, должен был иметь 11 квадратных метров в Москве на каждого дистанционного студента. «Эту норму убрали, но еще до недавнего времени от „электронного университета“ требовали наличие стадионов и медпунктов. Сейчас работает „регуляторная гильотина“, какие-то устаревшие нормы отсекаются, посмотрим, как будет на практике», — добавил в комментарии Полит.ру депутат.

Андрей Комиссаров полагает, что основная причина — не в бюрократических препонах, а в отсутствии желания у университетов «с именем» переоснащаться: известные вузы имеют стабильные дотации от государства и не хотят ничего менять в образовательном процессе.

Возникает и кадровый вопрос. Не хватает специалистов, необходимых для создания «электронных университетов». «Речь идет не о преподавателях, им не нужно переобуваться и переходить на цифровые рельсы, их дело — учить, — добавляет Андрей Комиссаров. — Вопрос в том, чтобы внедрить в вуз экосистему из новых специалистов. Это педагогический дизайнер, который разрабатывает образовательные программы, образовательный технолог, который внедряет педагогические либо игровые технологии, и образовательный дата-аналитик или инженер, работающий с интерпретацией полученных данных».

По словам Комиссарова, процесс создания электронных университетов мог бы развиваться согласно принципам меритократии — «власти достойных». «Нужно дать больше возможностей вузам соревноваться за бюджеты на основе своих заслуг, — полагает Андрей Комиссаров. — Жесткая конкуренция автоматически запустила бы процесс внедрения элементов цифрового университета».

Если речь идет о формализации электронного университета, возникает вопрос о лицензировании и аккредитации, отметила Нина Яныкина. «Но стандарта, который бы полноценно регулировал деятельность образовательной организации в электронной среде, покрывал все конфигурации, всё множество развилок, все форматы, все протоколы работы с данными о человеке, о его развитии и поведении на образовательной платформе, у нас нет», — констатирует эксперт.

Не все профессии можно и нужно переводить в онлайн. «Вы можете изучить общий курс органической химии, но для того чтобы работать на опасном химическом производстве, вы должны попробовать это в реальной лаборатории. Технологии не настолько шагнули вперед, чтобы проводить опыты в виртуальном пространстве в сенсорных перчатках и с использованием цифрового носа», — отмечает Нина Яныкина.

Она уверена, что будущее за гибридным обучением: «В ближайшие несколько лет полностью реализовать в электронном формате все функции современного университета — а это воспитание, обучение, исследования, внедрение их результатов в реальный сектор экономики — нельзя. Это не позволяют сделать текущее состояние технологий, поведенческие установки и паттерны человечества».

Андрей Комиссаров, напротив, полагает, что скоро мы увидим большие подвижки в этом поле. По его словам, появление электронных университетов — это вопрос пяти лет: «Большое давление на университеты оказывают такие компании, как Skillbox, Нетология, Яндекс.практикум, Skyeng. Это конкурентные, дерзкие, быстрые и адаптивные ребята. Они отъедают рынок и классно делают бизнес. У университетов уже начинается „прозрение“ — они теряют позиции и клиентов, надо меняться».

Выходит, сегодня «электронный университет» — это, скорее, способ освоить дополнительные знания и навыки дистанционно, в удобное для себя время. Качественно или не очень — как повезет. Не исключено, что на горизонте пяти лет полноценное высшее образование можно будет получить из любой точки страны — и оно будет котироваться.